детство и общество

реть на вещи. Теперь, от периферии наших
иллюстраций, я должен вернуться назад – к центру моей позиции в психоаналитической работе.
Возвращение к нашей отправной точке не есть какая-то увертка. Не нужно забывать, что до
самого последнего времени наши клинические прозрения, касающиеся взаимоотношений детства и
общества, почти или совсем не получали естественного развития в социологических и
исторических науках. Коль скоро мы проясняем эти вопросы в той мере, в какой нам позволяют
наши методы, то нужно соблюдать осторожность, предлагая практическое приложение наших
находок. Прошло то время, когда можно было быть столь же наивными в истории, насколько
историки, во всей прежней истории, были наивны в психологии.
Для согласования исторической и психологической методологий нам прежде всего нужно
научиться сообща иметь дело с тем обстоятельством, что различные психологии и психологи
подвластны историческим законам, а историки и исторические летописи – законам психологии.
Зная по клинической работе, что человек склонен развивать амнезию в отношении своих наиболее
информативных переживаний детства, мы вынуждены также признать наличие универсальной
“зоны молчания” у творцов и интерпретаторов истории: они игнорируют важную по своим
последствиям функцию детства в общественном устройстве. Историки и философы признают
“женское начало” в устройстве мира, но оставляют без внимания тот факт, что всех людей
родили и выкормили женщины. Эти специалисты ведут дебаты по поводу принципов формального
образования, но не обращают внимания на судьбоносную зарю индивидуального сознания. Они
настойчиво утверждают мираж прогресса, обещающий, что человеческая (читай: мужская) логика
приведет к благоразумию, порядку и миру, тогда как каждый шаг к этому миражу приносит с собой
новое выравнивание враждебных сил, ведущее к войне – и к худшему. Морализирующий и
рационализирующий человек продолжает идентифицироваться с собственными абстракциями, но
отказывается поразмышлять н

литической
плоскостях – могло, по-видимому, быть частью системы неподатливых институций, которая
помогала поддерживать и продлевать русское сочетание рабства с “душой”. И действительно,
Горький писал в “Мещанах”: “Когда человеку лежать на одном боку неудобно – он
перевертывается на другой, а когда ему жить неудобно – он только жалуется… А ты сделай
усилие, – перевернись!” Человек, должным образом мотивированный, способен сделать усилие,
чтобы перевернуться или, в действительности, подняться; но под давлением прикованности к
определенным обстоятельствам, в душе он может действовать в соответствии с его самым
ранним опытом переживания связанного состояния. А что не в состоянии сделать спелёнатый
младенец, – так это перевернуться. Он способен лишь падать обратно на спину, уступать,
терпеть и галлюцинировать, задерживаясь на вазомоторных ощущениях и на внезапных
изменениях в функционировании кишечника, пока ему снова не подарят мгновение локомоторной
свободы.
Вполне возможно, что фигура Лёньки символизирует нечто подобное, поскольку мы видим
ребенка с сильнейшими движениями души и с максимально ограниченной способностью к
передвижению, отличающегося от остальных детей самым живым воображением и огромной
зависимостью от окружающих. Когда Алёша дарит ему белого мышонка, создается впечатление
будто он перерос необходимость держаться за игровой фетиш и мечты о таком могуществе, в
каком могут нуждаться спелёнатые и заточенные души. Он не жалеет Лёньку. Скорее, он отчетливо
представляет себе его состояние, сравнивает со своим и поступает соответственно. Алёша
заботится о том, чтобы Лёнька получил механические ноги, – однако не идентифицируется с ним.
Хотя фильм не показывает Алёшу и его ватагу за игрой, “Воспоминания” Горького содержат
сообщение о безумной игре, которой увлекались в то время юные “изгои”. Как можно увидеть,
интерпретация Горьким этой игры полностью согласуется с теоретическими положениями,
выдвинутыми в нашей главе об игре.
“М

ть дверь. Она была
тяжелой и закрывалась с трудом. Ребенок старался, но дверь не двигалась. Несколько раз дед
повторял: “Да, закрой дверь”. Никто не встал, чтобы помочь ребенку, и никто не освободил ее от
этого поручения. С другой стороны, не было и нетерпения, ибо в конце концов ребенок был
совсем маленький. Старики важно сидели в ожидании, пока девочка не достигла цели и ее дедушка
степенно не поблагодарил ее. Предполагалось, что ей бы не дали задания, если бы она не могла
его выполнить, а раз оно дано, она обязана выполнить его сама, без посторонней помощи, как
если бы была взрослой женщиной.
Существенным моментом такого детского воспитания является то, что ребенка с младенчества
непрерывно приучают к ответственному участию в социальной жизни, хотя, в то же самое время,
предполагаемые этим подходом задания адаптируются к его возможностям. Контраст с нашим
обществом очень велик. Ребенок не вносит никакого трудового вклада в наше индустриальное
общество, кроме как конкурируя со взрослым; его работа соизмеряется не с собственной силой и
ловкостью, а с точно выверенными производственными требованиями. Даже когда мы хвалим
достижения ребенка в работе по дому, нас оскорбляет, если такую похвалу истолковывают как
явление одного порядка с похвалой взрослых. Ребенка хвалят, потому что родители чувствуют
старание с его стороны, независимо от того, хорошо ли, по взрослым меркам, выполнено задание
или нет, и поэтому он не приобретает никакого разумного эталона для измерения своих
достижений. Торжественность семьи индейцев из племени шейеннов, устраивающей праздничную
церемонию из-за первой охотничьей добычи (дрозда-рябинника) маленького мальчика, далека от
нашего обычного поведения. При рождении мальчику дарили игрушечные лук и стрелу, а начиная
с того времени, как он мог играть – пригодные для стрельбы и подходящие по росту лук и
стрелы, которые специально делались для него главой семьи. Животных и птиц мальчик узнавал в
ранжированной последовательн

ивается до стадии развития эго, когда ребенок способен принять автономное решение,
которое придает ему непосредственный реальный статус в сообществе сверстников.
Г. “Делание” и делание
В детстве индейцев сиу первые строгие табу, выраженные в устной форме и сделанные
неизбежными благодаря плотной сети осмеивающих сплетен, касаются не тела и его модусов, а
скорее моделей социальной близости. По достижении определенной стадии развития (вскоре
после пяти лет) брату и сестре нужно было научиться не смотреть друг на друга прямо и не
обращаться друг к другу непосредственно. Девочку обычно побуждали придерживаться женских
занятий и оставаться рядом с матерью и типи, тогда как мальчика поощряли присоединиться к
компании старших мальчиков: сначала в играх, а затем в охотничьих упражнениях.
Несколько слов об игре. Любопытнее всего для меня было увидеть игрушки индейских детей и
понаблюдать за их играми. Когда я первый раз подошел к лагерю индейцев, разбитому неподалеку
от агентства, продвигаясь осторожно и не обнаруживая своего интереса, чтобы не помешать игре
хотя бы нескольких детей, маленькие девочки убежали в палатки и сели там около своих матерей,
прикрыв колени и опустив глаза. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять: они вовсе не
испугались, а просто вели себя “прилично”. (В подтверждение тому, они немедленно были готовы
играть в “ку-ку”, выглядывая из-за материнских спин). И все же одна из девочек, лет шести,
осталась на месте, так как сидела за большим деревом и была слишком поглощена своей
уединенной игрой, чтобы обращать на меня внимание или подчиняться правилам женской
скромности. Когда, полный нетерпения, я подкрался к этому ребенку прерий, то застал девчушку
согнувшейся над игрушечной пишущей машинкой. А ее губы, равно как и ногти, были накрашены
красной краской.
Таким образом, даже самые маленькие девочки в своих играх испытывают влияние
радикальных перемен, происходящих среди их старших сестер – учениц школ-интернатов. Это

и сиу и этическими
идеалами этого племени? Мы уже упоминали щедрость как характерную добродетель,
необходимую в жизни индейцев сиу. Первое впечатление таково, что спрос данной культуры на
щедрость основан на существующей в раннем детстве привилегии пользования питанием и
утешением, происходящим от неограниченного кормления грудью. Составляющей пару щедрости
добродетелью была сила духа, у индейцев – качество более свирепое и более стоическое, чем
просто храбрость. Это качество включало в себя запас легко возбуждаемого и быстро
пополняемого охотничьего и боевого духа, склонность наносить садистический вред врагу,
способность выдерживать крайние лишения и боль как под пытками, так и в результате
самоистязания. Способствовала ли необходимость подавления ранних желаний кусания такой
всегда готовой к проявлению свирепости индейцев сиу? Если да, то здесь не могло не сказаться
одно обстоятельство: щедрые матери сами возбуждали “свирепость охотника” у своих малышей
на стадии прорезывания зубов, поощряя эвентуальный перенос провоцируемой ярости младенца
на идеальные образы преследования, окружения, захвата, убийства и похищения.
Речь здесь не о том, что характерное обращение с младенцами служит причиной образования
у ставших взрослыми людей определенных черт, как будто повернул несколько ручек в своей
машине воспитания ребенка и изготовил тот или иной тип родового, либо национального
характера. На самом деле мы не обсуждаем типологические черты в смысле необратимых сторон
характера. Мы ведем разговор о целях и ценностях, а также той энергии, которая предоставляется
в их распоряжение системами воспитания ребенка. Такие ценности сохраняются потому, что
культурный этос продолжает считать их “естественными” и не допускает альтернатив. Они
продолжают существовать, потому что стали неотъемлемой частью чувства индивидуума,
которое он должен оберегать как ядро нормальной психики и дееспособности. Но ценности не
могут устоять, если они не работают – экономичес

ких
аборигенов, оба сводили меня со своими любимыми и наиболее подготовленными информантами
в данной области и убеждали их говорить со мной столь же откровенно, как говорили бы с
каждым из них, знай они, что спрашивать по поводу круга значимых для детства и общества
проблем.
Глава 3. Охотники прерий.
1. Исторические сведения.
Во время нашего путешествия в Южную Дакоту Скаддер Микил был полевым уполномоченным
Комиссара по делам индейцев. От нас крайне настоятельно и срочно требовалось выяснить,
откуда берется то ужасное безразличие, с каким дети индейцев сиу спокойно принимали, а затем
столь же спокойно отказывались от многих ценностей, которые им прививали в хорошо
продуманном и дорогом эксперименте федерального управления образования индейцев. В чем
заключалась ошибочность работы с индейскими детьми, было достаточно очевидно; для них
существовало две правды: одна – белая, другая – индейская. Но именно благодаря изучению
этого противоречия мы обнаружили следы того, что когда-то было правдой для детей прерии.
Чтобы сохранить верность клинической природе нашего исследования, я должен предварить
материал о древнем детском воспитании, который будет здесь представлен, описанием множества
привходящих обстоятельств. Для достижения расчищенного участка леса, где мы можем лучше
увидеть проблему младенчества и общества, я должен провести читателя сквозь колючий
подлесок современных расовых отношений.
Индейская резервация Пайн Ридж расположена вдоль границы со штатом Небраска в юго-
западной части Южной Дакоты. Об этих бескрайних холмистых равнинах народное предание
гласит:
The slow hot wind of summer and its withering
or again the crimp of the driving white blizzard
and neither of them to be stopped
neither saying anything else than:
“I’m not arguing. I’m telling you”.
Медленное дыхание знойного лета
Иль леденящий вихрь зимней бури, -
Ничто не остановит их круговращенья,
Они не просят позволенья, они – велят.
Здесь 8000

едовало бы быть, уже
никогда не будет. А это, по-видимому, в свою очередь существенно переплетается с одной
стороной американской жизни, которая будет полностью рассмотрена позднее. Имеется в виду,
что многие наши молодые мужчины сохраняют жизненные планы и собственную идентичность
опытным путем, следуя принципу, подсказанному ранним периодом американской истории.
Согласно этому принципу, мужчина должен иметь, сохранять и защищать свободу следующего
шага, право сделать выбор и воспользоваться случаем. Разумеется, американцы тоже
остепеняются, и каждый занимает свою социальную “нишу” в полном смысле слова.
Но и такая оседлость по убеждению предполагает уверенность в том, что люди могли бы
переместиться, если бы захотели, в географическом, социальном или в обоих измерениях сразу.
Имеет значение именно свобода выбора и убежденность, что никто не властен тебя ограничивать
или помыкать тобой. Поэтому контрастирующие символы – владения, положения, одинаковости и
выбора, изменения, вызова – становятся для всех важными. В зависимости от непосредственной
обстановки эти символы могут обернуться благом или злом. Для нашего морского пехотинца
оружие сделалось символом падения его семьи и представляло все те скверные, совершаемые в
гневе поступки, которых он решил себе не позволять. Таким образом, снова три одновременных
процесса, вместо того чтобы поддерживать друг друга, по-видимому, взаимоусугубили присущие
им опасности.
(1) Группа. Эти солдаты как группа с определенной идентичностью в вооруженных силах США
испытывали необходимость успешно овладеть положением. Вместо этого недоверие
командованию вызвало панический ропот. Наш санитар сопротивлялся панике, на которую вряд ли
мог не обратить внимания, благодаря защитной позиции столь часто занимаемой им в жизни -
позиции спокойного и терпимого руководителя детей.
(2) Организм нашего пациента боролся за сохранение гомеостаза под воздействием
подпороговой паники и проявлений острой инфекции, но был вн
СИЛЬНОЙ

авляющими, как остановившийся взгляд, затруднение глотания и
кратковременная потеря сознания), после которых он обычно приходил в себя, тревожно
спрашивая “Что случилось?”, много раз происходили сразу за его неожиданными агрессивными
действиями или словами. Сэм мог бросить камень в незнакомого человека, либо сказать: “Бог -
вонючка”, “Весь мир забит вонючками” или (матери) “Ты – мачеха”. Были ли это вспышки
примитивной агрессии, вину за которые ему приходилось затем искупать в припадке? Или это
были отчаянные попытки разрядить насильственным действием предчувствие надвигающегося
припадка?
Все рассказанное выше – мои впечатления, которые сложились от знакомства с медицинской
историей болезни Сэма и бесед с его матерью в то время, когда я непосредственно занялся
лечением мальчика спустя два года после начала заболевания. Скоро я стал свидетелем одного
из его малых припадков. Мы играли в домино, и чтобы определить порог терпимости моего
пациента, я непрерывно выигрывал у него, что было отнюдь не легко. Сэм сильно побледнел и
как-то сник. Внезапно он встал, схватил резиновую куклу и сильно ударил ею меня по лицу. Его
взгляд бессмысленно застыл, он начал давиться, как будто его рвало, и на мгновение потерял
сознание. Придя в себя, Сэм хрипло, но настойчиво произнес: “Продолжим” – и собрал кости
домино, разлетевшиеся по сторонам. Детям свойственно выражать в пространственных
конфигурациях то, что они не могут или не осмеливаются сказать. Когда Сэм поспешно приводил
в порядок свой набор костей домино, он построил удлиненную прямоугольную конфигурацию -
миниатюрную копию больших ящиков, которые ему так нравилось сооружать до этого в детском
саду. Все кости домино были обращены лицевой стороной внутрь. Теперь уже полностью придя в
себя, он обнаружил, что построил, и едва заметно улыбнулся.
Я почувствовал, что мальчик готов услышать то, о чем, как мне казалось, я догадался, и
сказал:
“Если бы ты захотел видеть точки на своих костях домино, тебе п

ия большей тождественности и
непрерывности развития, к конечной интеграции индивидуального жизненного цикла с
расширяющейся принадлежностью к значимым социальным группам и контекстам. Родители
должны не только управлять поведением ребенка посредством запрещения и разрешения, но
также уметь передать ему глубокое, почти органическое убеждение, будто в том, что они делают,
есть определенное значение. В конечном счете, дети становятся невротиками не из-за фрустраций
как таковых, а из-за отсутствия или утраты социального значения в этих фрустрациях.
Но даже при самых благоприятных обстоятельствах эта стадия, по-видимому, вносит в
психическую жизнь ощущение внутреннего раскола и всеобщей тоски по утраченному раю (и
становится прототипической для этих чувств). Именно такой могучей комбинации чувств
лишенности, разделенности и покинутости на всем протяжении жизни и должно противостоять
базисное доверие.
Каждая последующая стадия и соответствующий ей кризис определенным образом
соотносятся с одним из базисных элементов общества, по той простой причине, что цикл
человеческой жизни и институты человека эволюционировали вместе. В этой главе, после
описания каждой стадии, мы можем лишь упомянуть о том, какой базисный элемент социальной
организации с ней связан. Такая связь всегда носит двусторонний характер: человек привносит в
эти институты остатки детской ментальности и юношеского пыла, а от них (пока они умудряются
поддерживать собственную актуальность) получает подкрепление своих детских приобретений.
Родительская вера, которая поддерживает появляющееся у новорожденного базисное
доверие, на всем протяжении истории искала свою институциональную охрану (и, случалось,
находила своего сильнейшего врага) в организованной религии. Доверие, рожденное заботой,
является по сути пробным камнем действительности данной религии. Всем религиям
свойственны следующие черты: периодическая, по-детски непосредственная капитуляция перед
Поставщиком (Кормильцем) или